DenZanuda

Владимир Владимирович шел по коридору. Владимир Владимирович шел по кремлевскому коридору, а это такой коридор, где удивительно мягкие ручки стульев и начищенные зеркала. Итак, Владимир Владимирович шел по секретному кремлевскому коридору, неслышно ведя с собой внутренний диалог.

Как всегда, президент думал о своем народе. Россияне были всем хороши, но, увы, далеко не все. Какая-то часть народа упорно желала быть врагом самому себе. Президент принял это, однако так и не привык.

Подчиненные год от года докладывали ему о том, что эта враждебная часть уменьшилась уже до незначительной кучки и никакой опасности не представляет. Владимир Владимирович благосклонно кивал, но не верил.

Постигший человеческую природу на питерских крысах, он знал, что все люди в сущности своей — неблагодарные твари, норовящие при случае вцепиться в кормящую бюджетную руку.

Поэтому «кучка» становилась все меньше, а фонды госбезопасности — все больше. Никто, впрочем, не усматривал в этом противоречия, молчаливо признавая правоту своего президента. Понимая это, Владимир Владимирович омрачался еще сильнее.

Размышляя о россиянах, он вдруг наткнулся на какого-то старика. Старик этот был президенту совершенно незнаком, зато Владимир Владимирович прекрасно знал устав караульной службы и понимал, что никакого старика в этом коридоре сейчас быть просто не могло.

Однако он был и молча глядел прямо на Путина, как бы говоря: «Видишь, брат, как оно бывает. Вроде бы и не могло, а случилось! Прямо как с твоей спецоперацией, хе-хе. Так-то, брат!..»

Тема эта была неприятна, и президент поспешил перевести разговор. «Дед», как он про себя решил называть незнакомца, не проявлял признаков агрессии, а потому мог оказаться полезным. «Сидит, наверное, на пенсии, — не без зависти подумал Путин, — интернет читает. Надо его расспросить».

— Слушай... отец. А как у тебя с интернетом? Почитываешь?

Названный отцом дед как будто и не удивился неожиданному вопросу, заданному ему президентом в три часа ночи по московскому времени.

— А зачем он мне нужен, интернет этот? Там одни гадости пишут.

— Про меня? — обреченно спросил Владимир Владимирович, давно убедивший себя в том, что только он один способен вызывать у людей сильные эмоции.

— Про хуйню всякую, — уклончиво ответил дед и хитро улыбнулся.

Владимир Владимирович решил зайти с другой стороны.

— А вот мне докладывают, что там много патриотов, людей, искренне любящих Россию. Военкоры и...

— Пидорасы они все! — довольно невежливо перебил Путина вмиг посуровевший дед. — Выкормыши иностранные. На словах они за своего президента и СВО, а на деле — хуй.

— Как?

— А вот так. Дураком тебя старым считают, даже не особенно скрываясь. Дедом зовут, а какой ты дед — посмотри на меня: я сколько тебя старше, а хоть сейчас на бабу. Только на проверенную, конечно, хе-кхе.

Президент немного растерялся. Причем тут вообще баба, хотя бы и трижды проверенная?

— Погоди, отец, стой... Так ты говоришь, дураком меня выставляют? За мои же... за государственные средства?

— Именно, — охотно согласился дед, — им самым. Так и пишут, что прогадили спецоперацию. Ты, мол, не доглядел, не дал какого-то Приказа, а теперь уже или поздно, или некому. Что, мол, окружил себя пидорасами, а сам национального д’Артаньяна корчишь.

Президент подавленно молчал, не пытаясь перебить словоохотливого деда.

— Еще говорят, что ты пожег на фронте ишаков, в тылу коров, а сам, осел, остался. И вообще, новых порядков не знаешь, сидишь там в Кремле и маразме, революционную ситуацию под себя делаешь. Что мудак ты старый и хуй...

— Заткнись уже, мля! — не выдержав, закричал Владимир Владимирович.

— Как же мне заткнуться, кхе-кхе, если я твое отражение? — язвительно спросил старик, в самом деле помещенный в рамки.

«Действительно — я», — подумал Путин, стремительно обосрался и тут же проснулся. Вокруг него была тьма, а шире — Российская Федерация.

Поворочавшись под одеялом, президент поднялся навстречу новому дню. Он был решителен и собран.

— Я им, блядь, покажу интернет.

Так начиналось замедление Телеграма.

«Сексапильный мужчина» — швейцарская карикатура на Муссолини середины тридцатых годов. Мы видим дуче в окружении «национальных символов» ряда стран: сухопарой, с лошадиными зубами, англичанки, «домашней» немки и т.д.

Все они млеют: ну, а кто бы смог удержаться?

Впрочем, не секрет, что значительная часть «сильной половины» человечества испытывает к мачизму вождей не меньшее, а то и большее влечение. Посмотрите на РФ или США, в которых полно мужчин с женской грудью и нереализованной страстью.

Правда, в отличие от Путина и Трампа, Муссолини действительно можно было назвать «ходоком». В двадцатые годы количество его мимолетных любовниц исчислялось сотнями, если не тысячами (типичная фашистская пропаганда) женщин. Редко какая из них видела своего дуче дважды: в те годы Муссолини был убежденным оппортунистом.

Именно на это и намекает карикатура ненавистной дуче «республики бюргеров». Вплоть до 1936 года внешняя политика Муссолини действительно носила явно оппортунистический характер. Дуче использовал все возможности, какие ему предоставлял шаткий баланс сил постверсальского мира.

В Риме апеллировали к союзничеству с Лондоном и Парижем в Мировой войне, когда грозили Третьему рейху войной из-за Австрии — и пугали западных союзников сближением с Берлином, требуя себе «свободы рук» в Абиссинии. Неизменную враждебность вызвали лишь сербы и греки.

Такая политика, конечно, не могла продолжаться вечно — она была обречена окостенеть вместе с Версальским миром. «Угасала» и сексуальность Муссолини — многочисленные любовницы сменились многолетней связью с Кларой Петаччи, разделивший с ним последний взлет и падение.

Оппортунизм был отставлен в сторону и вместе со своим зятем Галеаццо Чиано, занявшим пост министра иностранных дел, Муссолини устремился за мечтой об итальянском господстве на Средиземном море. «Величайший колониальный поход в истории» сменились безуспешной погоней за короной Испании и трагической историей ухаживаний за фюрером, способным лишь на платоническую любовь.

Sic transit Libido.

Жена говорит, что я храплю. А я не храплю. Если б я храпел, то знал бы это или хотя бы слышал. А я не слышал и, следовательно, не храпел. А жена говорит — храплю.

Как же это может быть?

А вот так, продолжает жена. Я (это она про себя) встаю ночью покормить маленького, а ты — лежишь и храпишь. И сын, забывая о молоке, поворачивает голову налево, высматривая раненого кабана, который один только и может издавать такие звуки.

И знаешь, что самое страшное? (Это она мне, женщина.) Что я толкаю тебя рукой, а ты просыпаешься и начинаешь шипеть.

Вот тут — признаю, некоторое шипение с моей стороны действительно имеет место быть. Но почему? Потому что сыну нравится, ему так крепче спится. Я шиплю для семьи, а она говорит — храпишь.

Да, храпишь (это она снова мне): сперва начинаешь спросонья шипеть, хотя тебя никто не просит, а потом мгновенно засыпаешь и опять продолжаешь чудовищно храпеть.

А я — не храплю.

Тогда я спросил тещу, пробравшуюся в мой дом под личиной доброй бабушки, — слышала ли она когда-либо храп? Теща уклончиво ответила: «о, да», но поскольку я не уточнял, чей, то вопрос остался открытым.

Я и у сына спросил, а он вынул пальцы изо рта, засмеялся и сказал «агу», что в переводе с младобаварского означает: 

«Почтенный родитель, споры о Вашем храпе — событие, безусловно, важное, но все же уступающее по значимости тому обстоятельству, что я, Ваш сын, научился обнимать мягкие игрушки».

И в самом деле.

Жизнь красного артиллериста Артема Сергеевича Нахаева откровенно не складывалась. Почти что ровесник века (он родился в 1903 году), Нахаев закончил было Ленинградскую артиллерийскую школу, что, учитывая его рабоче-крестьянское происхождение, вполне могло обеспечить карьерный взлет. Надо было только подождать до 1930 года, когда из РККА вычищали бывших военспецов, благодаря которым большевики в свое время обеспечили себе победу в Гражданской войне. Тогда Нахаев, прояви он хотя бы мало-мальскую активность, мог встретить армейскую чистку 1936—38 гг. в приличном звании и, если повезет, добраться потом до командных вершин.

Но Артем Сергеевич, как видно, ждать не умел, а может быть, не верил, что угар НЭПа сменится чем-то приличным. Разочарованный коммунист поддержал антисталинскую оппозицию, а потом и вовсе вышел из партии в знак протеста. Пришлось уйти и из армии, официально — по болезни, но фактически, надо понимать, речь шла о предложении, от которого нельзя было отказаться. Демобилизовавшись в двадцать пять лет, Нахаев искал себя на стройках коммунизма, говоря проще: подрабатывал разнорабочим где придется, мотаясь на пространстве Страны Советов от Москвы до Одессы.

Обремененный женой, Артем Сергеевич решает вернуться в РККА, для начала устроившись на вечернее отделение Военной академии (кто-то там крупно рискнул или зевнул, приняв на учебу бывшего коммуниста), одновременно заступив на пост начальника штаба дивизиона Осоавиахима. Кроме того, Нахаев преподавал военное дело в Московском институте физкультуры, но если вы думаете, что все это сильно поправило его дела, то нет: небольшая зарплата позволяла лишь снять несколько метров в подмосковном селе Жулебино, на которых тридцатилетний курсант ютился вместе с женой.

Помимо собственных невзгод, Нахаева огорчала коллективизация (или, учитывая его возможные троцкистские симпатии, то, как она проводилась). Сотни тысяч вчерашних крестьян бежали в города, становясь пролетариями, а потом нельзя было найти жилья. Так или иначе, но летом 1934 года Артем Сергеевич решил свергнуть переродившуюся власть, сделав самый справедливый строй таким не на словах, а на деле. Подняв по тревоге двести человек, находившихся в осоавиахимовском лагере на сборах, он повел их на Москву.

Прибыв в столицу утром 5 августа, Нахаев выстроил свой отряд на плацу Красноперекопских казарм Московской Пролетарской дивизии и приказал им вооружиться. Он говорил про завоевания Октября, от которых ничего не осталось, призывая начать новую революцию. Увы, вместо этого несостоявшиеся революционеры набросились на своего командира и скрутили его — он успел только открыть пузырек с ядом, но не сумел выпить его целиком. Вечером того же дня Каганович сообщил отдыхавшему в Сочи Сталину о попытке военного переворота.

Лазарь Моисеевич писал, что Нахаев, если и не сумасшедший (версия армейского начальства), то как минимум человек с надрывом (мнение чекистов), но товарища Сталина было не провести. Всегда искавший (и находивший) вражью руку, вождь прямо с курорта вскрыл подлинные мотивы бывшего артиллериста:

Дело Нахаева — сволочное дело. Он, конечно (конечно!), не одинок. Надо его прижать к стенке, заставить сказать — сообщить всю правду и потом наказать по всей строгости. Он, должно быть, агент польско-немецкий (или японский). Чекисты становятся смешными, когда дискутируют с ним о его «политических взглядах» (это называется допрос!). У продажной шкуры не бывает политвзглядов — иначе он не был бы агентом посторонней силы. Он призывал вооруженных людей к действию против правительства — значит, его надо уничтожить.

После этого дело пошло, и запиравшийся сперва Нахаев признал себя агентом эстонского Генерального штаба, завербовавшего его через институтского сослуживца Быкова, бывшего генерала царской армии. Лимитрофу официальных претензий выдвигать не стали, но разоблаченных врагов народа и шпионов приговорили к высшей мере социальной защиты: расстрелу. Нахаева казнили в конце 1934 года — событие, совершенно не замеченное советскими гражданами, пораженными коварным убийством Сергея Мироновича Кирова.

Вот именно поэтому Владимир Владимирович и приказал (да! да!) унасекомить Телеграм в России. Именно из-за таких вот постов. История не оставила ему другого выбора: на пятый год уникальной военной операции надо было определяться — либо побеждать Украину, либо Телеграм.

Подобный Цезарю, Путин мудро выбрал быть первым (и единственным) в рунете.

А как иначе? Иначе Верховному пришлось бы отвечать на риторические вопросы дилетантов вроде этих «сварщиков». Почему не сделали того, почему не успели там, где Купянск, и какой нынче год СВО, в перспективе грозящей продлиться дольше, чем проклятые девяностые, от которых Путин спас Россию.

(А если приплюсовать к СВО восемь лет свистоперделки с народными республиками Донбасса, то выходит совсем уж кисло.)

Путина можно понять. Раньше военкоры писали, что российская армия непобедима, что хохлы и еврогеи не посмеют встать на пути у ядерного медведя. Что сам он — светлейший Темнейший, за которым стоят БТГ, чеченцы, пепенцы и макеты новой ракеты. Так они писали — и это было приятно, потому что правда.

Теперь же они пишут, что армия взорвалась гноищем и кровью, что горят заводы и тонут корабли. Что кто-то просрал все полимеры, а кое-кто — в лучшем случае сидел при этом сложа руки. Что нужны энергия, синергия и суворовские методы, а иначе Купянск Узловой будто бы и не взять.

И вот это уже неприятно, потому что все неправда. Энергия им нужна, мерзавцам. А он что, недостаточно энергичен? Видели бы они, каким живчиком входит на оперативные совещания, как держит спину (ровнее многих генералов). И здоровье у него, кхе-кхе, хорошее: он еще многих россиян переживет.

А они, эти писаки из телеги, никак не успокоятся. Некоторые дошли уже и до того, что и СВО будто бы не нужна вовсе. Представляете?! Да ведь Россия без СВО — это же чистый фашизм. А с ней — анти. И вот ради этого «анти» можно и нужно и дальше сажать собственных и убивать чужих детей.

Потому что иначе напишут, что Владимир Владимирович просрал двадцать пять лет XXI века. Что, мол, «движухи» в бане было много, только не было воды. Нет, уж лучше заблокировать Телегу и сжечь еще сколько-то тысяч жизней — только чтоб без насмешек над мундиром Верховного.

Вот уже девяносто лет каждый второй американский стратег живет с неодолимым зудом, название которому: доктрина Дуэ. Много кто пытался применить ее — и бедные итальянцы над Абиссинией, и экономные немцы над Англией, и даже англичане, опередившие их всех в Месопотамии. Все пытались, а получиться могло только у американцев.

Потому что американцы — избранная нация, светоч демократии, арсенал ее же и вековечная республика, сбалансированная сдержками и противогирьками. Кроме того, для большой стратегии воздушной войны нужна большая страна и стратегические бомбардировщики (а не несколько сотен британских тяжеловозов или восемьдесят седьмых юнкерсов, которыми фюрер пытался разбомбить англичан.

И — началось. Вторая мировая война приобрела зверский характер благодаря сочетанию нацистских «фабрик смерти» и бомбардировщиков англо-американской авиации. Бравые освободители обрушивали на европейские — не только немецкие, нет — города тонны бомб, стараясь не столько разрушить военную промышленность, сколько перебить побольше населения.

Это работало даже на Итальянском фронте, где с осени 1943 монархия выступала в качестве «союзника» союзников: налеты на североитальянские города унесли десятки тысяч жизней.

И все бы ничего, но в декабре 1944 случилось Арденнское наступление, вызвавшее в седалищах американских стратегов нечто вроде огня с поносом. Оказалось, что напрочь выбомбленный, неспособный уже ни на что, воюющий на четыре фронта противник может еще организовывать сюрпризы и создавать «трудные оперативные ситуации».

Тогда случилась истерика со срочной просьбой к Сталину: ее потом, когда обнаружилось, что фюрер расстрелял все свои патроны, постарались дезавуировать, но было уже поздно.

После ВМВ с американской доктриной Дуэ началось нечто вроде раздуэния личности. С одной стороны, отстиранные после Арденн портки напоминали о себе, вызывая к жизни то идеи срочного вооружения немецких пленных, то готовность сбрасывать атомные бомбы прямо на наступающие красные армады. С другой — авиация стремительно развивалась, обещая еще больше возможностей.

Что делать? И вроде бы умом понятно, что одними самолетами войны не выиграть, но — хочется! И американские стратеги честно пытались разрубить этот Дуэев узел, однако противник всякий раз применял какой-нибудь чит, обнулявший весь процесс.

То набегал из-за гор миллион китайских добровольцев, поразить которых с воздуха было можно только при помощи пятидесяти атомных бомб. То портили дело упорные вьетнамцы, которых бомбили, кажется, больше чем всю Германию, а они только скалились в небо. Подвела и армия — не дала авиации времени. Дебилы Макнамары обоссали флаг, университеты захватили марксисты: не то что благодаря доктрине Дуэ — просто не удалось победить.

Но американские стратеги воздушной войны не сдавались и дождались-таки своего Седана — войны с саддамовским Ираком. Идеальный полигон: танковые армады экспортных советских танков, традиционное для арабов пренебрежение ПВО и ровная, как стол, местность. Авиация летала и утюжила, но Хусейн почему-то отказывался сдаваться и даже насмехался над тем, что коалиция трусит настоящей войны в чистом поле.

Пришлось, сука, опять испортить чистоту эксперимента — и двинуть в бой полумиллионную группировку, заранее (это важно) развернутую для предстоящей операции. Только после этого Ирак рухнул, потерпев классическое военное поражение. Обидно!

Затем наступили девяностые, на излете которых была одержана первая (да!) настоящая (да!!) победа одной лишь авиацией (да!!!): над Югославией, а говоря точнее — мерзопакостной Сербией. Ее бомбили, она не сдавалась, но была развернута натовская сухопутная группировка, и когда ее пригрозили пустить в дело — сербы сразу стали хорошими.

Значит, доктрина Дуэ работает? Конечно! Второй Ирак не в счет (там планировали какие-то наземные дурни), Афганистан тоже (специфика местности, вы понимаете), но теперь, когда во главе США стоит ВЕЛИЧАЙШИЙ ПИДЕР современности, мы наконец увидели Ту Самую, За Один День, ПОБЕДОНОСНУЮ ПОБЕДУ силами одной авиации! 

Ну или скоро увидим — главное только, чтобы Ирану не помогали.

- драма в трех частях, с прологом и музыкой.




Столетняя война была очень долгой — на целых шестнадцать лет больше своего названия. Поэтому рассказывать о ней надо в форме Эпической Драмы, с Героями и Подвигами. Читатель — вообрази себе сцену провинциального театра. Пахнет сыростью, всхрапывает суфлёр, случайно зашедший зритель напрасно ищет программку.

Гаснет свет, поднимается занавес (1337 г.).

Эдуард III (потрясая мечом):
— Я Эдуард Плантагенет, король Англии и Франции. Где ты, негодяй и самозванец Филипп Валуа? Будем биться за французский трон, выходи!

Филипп VI (из-за кулис):
— Сам выходи. По Салическому закону, единственный наследник Капетингов — это я. А ты мой аквитанский вассал… без Аквитании, ха-ха. И биться мы будем за свободы Шотландии.

Эдуард III (рассвирепев):
— Ах так?! Получай же!

Англичане топят французский флот в бухте Слейсе и высаживаются на континенте. Назло Филиппу происходит повсеместное сжигание деревень.

Эдуард III (довольным голосом, на фоне пожарищ):
— Ну как тебе наша шевоше, а? Теперь выйдешь?

Филипп VI (оглядев своих наёмников из Генуи):
— Теперь — выйду.

Начинается сражение при Кресси (1346 г.).

( Read more... )

(рубрика «Занимательная конспирология»)

Бывает так, что однозначное совсем не очевидно. Приходит, например, домой российский патриот Иван Голубец-с-Говном-и-Перцем, а там жена в дезабилье, и в шкафу почему-то сидит дворник-таджик — тоже не вполне одетый. Сразу начинаются вопросы: что такое, почему? Совсем ты меня не любишь, упрекает Ивана жена, про сегодняшнюю дату забыл, маму с днем рождения не поздравляешь. А Фируз нам шкаф починить вызвался.

Казалось бы, при чем тут дата, теща и дворник со шкафом, который, к слову сказать, и не был сломан? Запутанная ситуация, а между тем достаточно лишь предположить, что жена трахается с Фирузом, как все сразу встает на свои места, складываясь в цельную картину. Тот же самый подход можно, должно и нужно распространить на общероссийские проблемы, как известно, не ограничивающиеся представителями Средней Азии.

Почему, например, город Грозный цветет и пахнет, сверкая башнями и витринами, а витрина «русского мира» Донецк — утопает в говне? И не как-нибудь там фигурально, а именно что буквально, в прямом, прямее уж некуда, смысле? Почему чеченцы заняли в России положение между янычарами и казаками, а так называемых «новоросов» держат за последних лошков, проверяя на «старой» границе и не доверяя им ничего важного?

Почему на святую общероссийскую СВО идут томски и калуги, но не гудермесы и горты? Почему «Ахмат» состоит из русских, а двадцать тысяч чеченских воинов скрылись где-то на просторах тик-тока? Почему за оскорбление православной веры изредка дают иноагента, а за оскорбление мусульманской религии — по морде, по ребрам, по почкам, и пропадешь еще с концами, похищенный где-то на этапе?

И кто завозит в страну жителей Средней Азии, если все — против? И москвичи, и россияне, и правительство, и депутаты, и президент, и даже сам Верховный — тоже говорит, что эта практика порочна. Неужели вместо Фируза нельзя найти русских дворников? Казалось бы, где светское, антифашистское или хотя бы фашистское государство русского национализма, а где — вся эта практика?

Ответ может быть только один: Владимир Путин уже давно принял ислам. Нет, не в том смысле, что национальный лидер многонациональной РФ склеил ласты, дал дуба, двинул кони и отбросил копыта. В том смысле, что примерно на первом сроке своего правления он стал убежденным мусульманином, действующим исключительно в пользу уммы. Только это, немыслимое на первый взгляд, предположение объясняет события двадцати последних лет.

Признав это, мы понимаем весь размах замысла российского, хе-хе-кхе-кхе, лидера. Владимир Владимирович организовал русскому народу гигантскую демонстрацию преимуществ ислама. Мусульманство — это Грозный-Сити, это чемпионы ММА, это бросок с прогиба и коллекторное агентство «Кавказ», э! Напротив — пузатые пивные скуфы из «Русской Общины», убогие ветераны СВО и развалины Мариуполя, методично заселяемого сегодня среднеазиатами.

Образно — с одной стороны генерал-яйцо Суровикин, отставленный за ненадобностью в угол; с другой — красавчик-уася, бриллиантовый генерал-полковник Алаудинов, вертевший всех на одном из своих аксессуаров. Унылого «героя Новороссии» Гиркина давно уже обсиживают мухи на зоне, а бравый командир «Ахмата» клал на всех военкоров с прибором. Эй, кто там — набей для меня ебальник помощнику депутата!

Иллюстрация настолько контрастна, что выбор очевиден — и Владимир Владимирович знает это, уж поверьте.
— Я этим патриотам русского мира покажу, мля, — смеется он, отключая армии Телеграм, чем достигается единство дна фронта и тыла.

ТЕКСТ РАСПРОСТРАНИТЬ ПО ЯЧЕЙКАМ РУССКОЙ ОБЩИНЫ И ОБЩЕРУССКОГО СОПРОТИВЛЕНИЯ

(с)

Хороший анекдот может многое поведать о человеке, даже если речь идет о великом ученом - таком, например, как Александр фон Гумбольдт. Особенно, если анекдот этот рассказывает Отто фон Бисмарк.

Гумбольдт, как известно, пользовался расположением сразу двух прусских монархов: Фридриха Вильгельма III и его сына Фридриха Вильгельма IV. Последний, будучи монархом способным, но крайне нерешительным, имел своеобразный нюх на людей будущего. Король покровительствовал малоизвестному депутату Бисмарку, выбрал немолодого Гельмута фон Мольтке в адъютанты своему племяннику-кронпринцу и - вот, приглашал к столу нашего ученого.

(Беда была в том, что этот король совершенно не умел пользоваться их талантами, но это уже другая история.)

Со свойственным ему сочетанием добродушной язвительности, в 1870 году Бисмарк вспоминал, как вел себя Гумбольдт при дворе. Рассказ относится к середине пятидесятых годов, когда ученому было уже крепко за восемьдесят и он, конечно, не мог считаться душой общества. Характерно, однако, что король и придворные стоически выдерживали старика, не отличавшегося, кстати сказать, застенчивостью:

У нашего блаженной памяти государя я бывал единственной жертвой искупления, когда Гумбольдт вечером занимал общество по-своему. Он обыкновенно читал вслух, иногда в продолжение целых часов, биографию какого-нибудь французского ученого или архитектора, которая никому не была интересна, кроме него самого. При этом он стоял, бывало, и держал книгу у самой лампы. По временам он выпускал ее из рук для того, чтобы сделать по поводу прочитанного ученое замечание.

Никто не слушал его, но слово все-таки оставалось за ним. Королева вышивала что-то по канве и, конечно, ничего не слышала из его лекции. Король рассматривал картины, гравюры и политипажи – и с шумом перекидывал листы, очевидно, с тайным намерением ничего не слышать. Молодые люди по сторонам и на заднем плане беседовали между собою, нисколько не стесняясь, шептались и, таким образом, заглушали просто его чтение. Но это последнее журчало, не прерываясь, подобно ручью. Герлах, который обыкновенно присутствовал при этом, сидя на своем маленьком круглом стуле, через края которого опускались его толстые ягодицы, спал и храпел, так что король однажды разбудил его и сказал ему: «Герлах, не храпите же!»

Я был его единственным терпеливым слушателем, то есть я молчал, делал вид, будто я слушаю его чтение, и при этом занят был своими собственными мыслями, пока наконец не подавали холодного ужина и белого вина.

Старику бывало очень досадно, если ему нельзя было говорить. Мне помнится, однажды был кто-то, завладевший разговором и именно совершенно естественным образом, так как он умел хорошо рассказывать вещи, которые всех интересовали. Гумбольдт был вне себя. Ворчливо клал он на свою тарелку целую кучу – вот какую – паштета из гусиной печенки, жирного угря, омаровый хвост и других неудобоваримых веществ – целую гору! – удивительно, что только мог съедать этот старик! Когда же он наедался вдоволь, то опять делал попытку овладеть разговором.

«На вершине Попокатепетля, – начинал он. Но это ничего не помогало, рассказчик не давал себя отвлечь от своей темы. – На вершине Попокатепетля… – опять ему не удалось пробиться, рассказчик спокойно продолжал говорить. – На вершине Попокатепетля, три тысячи метров над уровнем моря», – говорил он громким, возбужденным голосом, однако и это ни к чему не привело; рассказчик продолжал говорить по-прежнему, и общество слушало только его. Это было неслыханно – дерзость! С яростью опускался Гумбольдт на свое сиденье и погружался в размышление о неблагодарности человечества даже и при дворе.

Впрочем, в другой раз Бисмарк признал, что в разговоре тет-а-тет старик умел рассказывать прекрасные анекдоты из парижской жизни и эпохи Фридриха Вильгельма III. Пожалуй, будет правильным закончить эту историю крайне злободневной цитатой Гумбольдта: «Столетия — минуты в великом процессе развития человечества. Но восходящая кривая имеет свои понижения, и очень неприятно попасть в момент такого понижения».

Вот уж действительно.